"Судьба копирайта определится в рыночной конкуренции с альтернативной возможностью"

Цифровые технологии предельно облегчили копирование произведений и предметов инженерного творчества, защищаемых авторским правом. Значит ли это, что сам институт копирайта неадекватен нашему времени? Обычно это утверждают банальные апологеты пиратства.

Предлагаю разделить вопрос о копирайте на две части: на «как надо» и «как получается». Или, еще точнее, так. Первое — как надо было бы «по справедливости», то есть исходя из общественного блага, и второе — какие инструменты есть у тех или иных групп людей, которые приватизируют часть общественного благосостояния в свою пользу. То, о чем вы говорите, сводится к следующему: да, есть копирайт, но соблюдать его все труднее и труднее. Причем ведь дело не только в том, что с развитием технологий упрощается нелегальное копирование произведений. Если бы такое копирование нельзя было отследить — это было бы неразрешимой проблемой. Но это не так, отследить как раз можно, те же самые технологии позволяют это сделать. Собственно, для этого и придумана вся система Digital Right Management (DRM, технологии, разработанные с целью сделать невозможным несанкционированное копирование текстов, музыки, видео, представленных в цифровой форме, а также программного обеспечения. — Ред.). Но сегодня главный вопрос вовсе не в том, кто победит — те, кто копируют, или те, кто не дает копировать. Вопрос вот в чем: а копирайт-то вообще — это хороший институт сейчас? Копирайт — это правило, которое гласит, что у автора есть исключительное право на формальное воплощение результатов его творчества. В текстовом, например, виде или в иной форме. Так вот, хорошее ли это правило? Или для символического обмена нужно объявить иные правила, отличные от прав собственности, которые действуют в отношении материальных вещей?

Философская дискуссия об этом велась еще в XVII веке (если не в XVI) в Англии. Обсуждалось, можно ли относиться к идеям, к тексту так же, как к вещам. Если да, то, купив книжку, можно делать с ней все, что угодно, — сжечь или перепечатать, без разницы. Оппоненты такой точки зрения — и они победили — говорили, что нет, право на объективацию идеи, на текст должно быть устроено иначе.

Видите ли, авторское право — вопреки тому, что о нем думают люди — это не вопрос этики. Это вопрос экономического стимулирования. Кстати, так часто бывает, что нравственное начало и этика становятся всего лишь человеческим осмыслением экономической целесообразности. Когда люди привыкают к правилам, направленным на обеспечение такой целесообразности, им кажется, что эти правила нравственны, этичны, и от этого «нравственного начала» следует отталкиваться в решении вновь возникающих проблем.

Так вот, в случае с копирайтом думать по инерции не нужно. Копирайт задумывался как очень жесткая, экономическая, меркантильная вещь. И вопросы нравственности и уж тем более вопросы заботы об авторе там далеко не на первом месте. В первом законе о копирайте (Статут Анны, 1710 г.) об авторах вообще ни слова нет, там говорится только о правах издателя. Сейчас адепты копирайта укоренили в общественном мнении представление, будто копирайт работает на благо бедных художников, бедных поэтов. Ничего подобного. Копирайт работает на эту категорию участников творческого процесса на ¹/₁₀, а на ⁹/₁₀ он работает на коммерцию. Это честно, явно и прямо следует из законов о копирайте.

Но если с помощью законов о копирайте решаются вопросы экономики и рынков, значит, нам не надо при обсуждении копирайта постоянно соскальзывать в мораль и эмоции, а нужно говорить о том, хорошо ли самим рынкам от того, что есть копирайт? Вот тут-то и начинается разговор, который обычно легко скатывается в популизм такого рода: берется одна-единственная линейная проекция одного из аспектов этой сложнейшей проблемы и на ее основании делается некий безапелляционный вывод. Например, о том, что копирайт — незаменимая вещь. Противники этого вывода, в свою очередь, выдергивают из того же клубка свою линеечку умозрительных построений. Как правило, пользуются логикой доказательства от противного, а именно: уравнивают букву и дух закона, доводят ситуацию до абсурда и говорят: «Сами видите, что абсурд». К примеру, под бронепоезд копирайта может попасть записочка, адресованная любовнице. Или, оказывается, нельзя дать почитать книгу приятелю. Или говорится о том, что с таким же успехом можно отстаивать собственность на воздушный столб, который очерчивает контуры принадлежащей тебе земли, и требовать плату со всех, пролетающих над. И то и другое никуда не годится. Нужно ведь сравнивать целую совокупность обстоятельств. К сожалению, экономисты это делать не очень-то умеют. В распоряжении науки нет такого инструментария, такой техники, которая позволила бы решить судьбу копирайта со строго научных позиций. Но некие логические выводы все же можно сделать. Например, если одна компания, то есть одна относительно немногочисленная группа людей, объединенных общим экономическим интересом, лоббирует продление закона о копирайте, мы вправе предположить, что этот закон противоречит интересам общества. Сроки копирайта по инициативе студии Диснея продлевались за последний век десятки раз, как только истекал срок авторских прав на изображение Микки-Мауса, которого не Дисней, кстати, придумал.

Некоторое время тому назад, лет пять, группа из пятнадцати выдающихся умов современности, среди которых пятеро нобелевских лауреатов (по сути, они и получили премии за изобретение новых правил жизни), обратилась в конгресс США с письмом. Они возражали против очередного продления срока действия авторских прав по инициативе студии Диснея. Авторы письма утверждали, что такое продление экономически бессмысленно, этически не нужно, для культуры плохо. То есть возражали против ужесточения копирайта. Оно тем не менее ощутимо нарастает.

Да, это всего лишь мнение пятнадцати людей, хотя и выдающихся умов. Как я уже сказал, у человечества нет пока возможности точно, с мензуркой в руках, ответить на вопрос, полезен копирайт или вреден. Однако скоро такая возможность появится, и вот почему. Копирайт запустил такую эволюцию семиосферы (научный термин, означает «сфера обращения знаков». — Ред.), которая привела к ее перерождению. Культурно-символическое пространство оказалось перенасыщенным знаками. Закон создавался тогда, когда знаков было относительно мало, культурное производство было не столь масштабным и его нужно было стимулировать. И копирайт этот делал. Он стимулировал всех желающих становиться издателями, гарантируя, что риск вложений в печать новой книги будет сторицей вознагражден. Сегодня благодаря общему освобождению человека от тягот повседневного труда культурное производство — гигантское. Все стремятся к творческой самореализации, к производству не утилитарных материальных вещей, а продуктов культуры. Сегодня никого не нужно в эту сферу заманивать, все и так хотят в ней оказаться. Никого не нужно подталкивать. Все и так бесплатно пишут блоги, стихи, снимают ролики и все что хотите. На ресурсе «Стихи.ру» тысячи и тысячи тысяч одних только русскоязычных поэтов! Раньше в этой сфере деятельности было свободное пространство, которое следовало заполнить. Теперь это пространство переуплотнено, а продолжает действовать механизм, рассчитанный на то, чтобы заполнять его еще плотнее. Вот пример. Человечество когда-то отвоевывало у леса пашни. Леса сбрили, сельхозугодий сколько хочешь. Но начались проблемы с качеством воздуха, и потребовались законы в защиту лесов. Я говорю о том, что в экономической жизни существуют волновые, колебательные процессы, вызванные изменением редкости и, соответственно, относительной ценности тех или иных благ. Законы, регулирующие жизнь общества, тоже должны изменяться в соответствии с этим объективными циклами.

Еще один тонкий момент. Поскольку копирайт отчуждает результат творчества от автора, у некоторых издателей возник экономический стимул аккумулировать в своем распоряжении очень много авторских прав. Причем чем больше авторских прав аккумулировано, тем выгоднее и проще их накапливать и в дальнейшем. Это типичный рынок с большой отдачей на эффект масштаба («крупным лучше, чем мелким»). Довольно быстро из-за многочисленных слияний, поглощений и разорений такой рынок олигополизируется. Что и произошло. В звукозаписывающей индустрии четыре главных мэйджора. В русской художественной литературе три основных издательства. Радиостанций в США некогда было в пятьдесят раз больше, чем ныне. Всюду в медиасфере идут процессы выстраивания вертикальных индустриальных цепочек, включающих в себя все от добычи руды до розничного прилавка: спутниковое вещание, издание газет и книг, создание интернет-СМИ etc. И оказывается, что никакой самобытный автор не может пробиться сквозь этот частокол, не согласившись играть по правилам корпорации. А большая зарегулированная корпорация не очень умеет работать с отдельным артистом. Иными словами, копирайт вошел в противоречие со своими изначальными целями. А что значит играть по правилам? Это значит производить то, что корпорации умеют продавать. Если автор создал нечто такое, что корпорации продавать не умеют или не распознали как продаваемое, он обречен на безвестность. У него нет шансов пробиться к своей публике.

То есть копирайт породил такой тип конкуренции, который сейчас подошел к своему логическому концу. Имеет место олигополия, и точка. До абсурда доходит. Посмотрите, что происходит с именами, которые представляют собой потенциальные товарные знаки или доменные имена. Их захватывают, столбят на всякий случай целыми словарными томами. Слишком легкая нажива, по-моему, это плохо.

Отмена копирайта будет означать легализацию воровства интеллектуальной собственности. Разве в этом смысле копирайт не конструктивен?

Копирайт конструктивен в одном и очень важном смысле: он создает институт издателя, то есть инстанции, которая из всего массива творческих попыток отбирает коммерчески состоятельные. Это прежде всего профессиональная компетенция. Издатель берет на себя риск угадывания будущего, условно говоря, шедевра и за это получает исключительное право на доход от издания книги, музыки или фильма. Иными словами, добавленная стоимость культурного произведения, обеспечиваемая издателем, состоит в сообщаемой потребителю информации о качестве этого произведения.

Но сила института копирайта в то же время является и его ахиллесовой пятой. Любой, кто взялся критиковать институт копирайта, обязан предложить альтернативный способ селекции произведений. Отмена копирайта равна упразднению издателей, поэтому вопрос об отмене сводится к вопросу о том, как обойтись без издателя.

Такая возможность есть. Издатель — это посредник между автором и читателем, зрителем, слушателем, пользователем. Современные технологии устраняют посредников. Во-первых, для цифрового товара не нужны склады, прилавки, не нужна физическая дистрибуция. Во-вторых, есть технология селекции произведений, построенная на потребительской оценке качества произведений.

Несмотря на то что сегодня копирайт, как минимум, не столь эффективен, как в начале своего существования (теоретический анализ ведет именно к этому выводу), у силовых мер против него нет никаких шансов. Это невозможно. Но это и не нужно. Судьба копирайта определится в рыночной конкуренции с альтернативной возможностью — беспосредническим институтом потребительской экспертизы. Ничего не нужно отменять. Получив свободу выбора, творцы сами перетекут туда, где им лучше. Мегазвезды, состоявшиеся благодаря копирайту, конечно, ничего менять не будут. Но новые артисты, которым тяжело пробиться традиционным путем, попробуют беспосредническую схему.

Такая схема придумана в 1999 году в знаменитом проекте Napster. Она так и называлась — The New Artist Program, программа продвижения молодых артистов без всяких посредников. Не хватало только одного: селекции. Слишком много артистов, рвущихся к славе, некому сортировать их. Потребителю трудно сориентироваться в сотнях тысяч графоманских микротворческих актов, среди которых наверняка есть хорошие, непонятно только где. Теперь такие технологии есть. Это так называемая рекомендательная система на базе коллаборативной фильтрации.

Копирайт — это ³/₄ цены продукта творчества, который был издан, стал товаром и достиг прилавка. Беспосредническая электронная схема сделает этот товар вчетверо дешевле. Вот общественный выигрыш, который стоит на кону.

Как быть с концентрацией ресурсов, обеспечиваемой копирайтом? Сейчас Голливуд может снять блокбастер, потратив сотни миллионов. Селекция, независимая от Голливуда, может лишить потребителя возможности смотреть дорогие в производстве фильмы. А потребитель к ним привык.

Блокбастеры, мегапроекты, хиты — то есть культурная продукция, рассчитанная на массовую публику, имеет право на существование. Она востребована аудиторией, и она останется.

В рамках традиционной схемы защиты авторских прав?

Конечно. Вопросом является не сохранение блокбастеров (они и так сохранятся), а то, как стимулировать производство не массовой продукции. Это, вообще говоря, вечная проблема, стоящая перед человечеством: как обеспечить баланс общего и индивидуализированного, баланс единого, желания подражать, быть вместе и иметь все то, что объединяет людей, и того, что выделяет из толпы, делает человека индивидуальным.

Давайте разберем свежий пример. Группа энтузиастов-переводчиков в Сети наладила коллективную работу и в считаные дни перевела последнюю книжку о Гарри Поттере, в то время как официальное издание на русском ожидается в конце года (к моменту выхода интервью стало известно, что издательство ускорилось и намерено напечатать тираж в сентябре. — Ред.). Тексты лежат в открытом доступе.

Книга переведена легально?

Нет, но энтузиасты попытались обезопасить себя заявлениями о том, что предприняли свой проект исключительно с целью изучения английского и совершенствования навыков русской письменной речи. Посещаемость сайта — двести тысяч человек ежедневно. «Росмэн» (официальный издатель. — Ред.) же разорится. Что прикажете с этим делать?

Что прикажете делать с производителями стеклянной тары для молока, если пакеты эффективнее? Ну, становятся они раритетом. Как лошадь уступает трактору. Это рынок. Представьте, что производители стеклянной тары получили бы закон, обязывающий разливать коровье молоко только в стеклянную тару? И никому другому доить корову нельзя. То есть хвост на законных основаниях вилял бы собакой. Тогда стеклодувам было бы хорошо.

Вы говорите, «Росмэн» разорится. Некоторые потери у него будут. Уверен, что не катастрофичные, потому что интернет-читатели — это все равно в массе своей не офлайн-покупатели книг по цене 1000 рублей за штуку. Да и что, собственно, такого выдающегося сделал «Росмэн» в данном случае? Он открыл миру Гарри Поттера? Нет. «Росмэн», купив права у иностранного издателя, возместил ему часть издержек. Однако отсюда следует, что добровольческая армия переводчиков действует незаконно. Они нарушают копирайт, увы.

От кого зависит изменение ситуации: от просвещенного правообладателя, от авторов, от ученых, от толпы, от законодателя? С чего начать практическое применение правил, альтернативных копирайту?

Зависит от развития технологий и от инициаторов социальных практик. В чем проблема коллизии с переводом Гарри Поттера? Гарри Поттер возник по правилам системы, где правит бал копирайт. А добровольные переводчики, они из другой жизни, из другого пространства. Представьте себе, что автор-звезда, такая же, как Джоан Роулинг, будет обнаружена не издателем, а силами интернет-сообщества. Тогда все будет нормально. Подобные примеры на слуху. Скажем, текст Бель де Жур «Записки лондонской проститутки». Опубликован в Интернете, завоевал огромную популярность и при этом изначально не имел авторских прав — их просто не у кого было покупать. Теперь издан на бумаге, на русском языке в том числе.

Есть аналогичные примеры и в русской литературе: «Низший пилотаж» Баяна Ширянова, «Паутина» Алексея Андреева. Андреев, кстати, последовательный противник копирайта. Его позиция безупречна, он — автор и распоряжается своими текстами по праву. Может, он и такие, как он, и есть подвижники, создающие искомую социальную практику?

Да. Первотолчок копирайту, несомненно, дает автор. Только от него зависит, отдавать свое произведение издательству или нет. Леха Андреев избрал иной способ дистрибуции, стартового оповещения и оказался успешен, потому что книгу, если она популярна, на бумаге все равно надо издавать ради удобства читателей.

Есть целый ряд способов обойтись без копирайта. Например, американские издатели более ста лет жили без копирайта, причем получали тексты от английских авторов быстрее, чем издательства в Англии, потому что хорошо платили. Между издательствами в США существовала цеховая договоренность о том, чтобы не перебегать друг другу дорогу. Почему, спрашивается, государство должно, извините, крышевать какую-то корпоративную договоренность? Пусть издательства сами договорятся между собой, благо их не так много осталось.

Есть творческие сферы, в которых копирайт не действует, потому что он там не нужен. Например, парфюмерия. Творчество есть, а копирайта нет.

Потому что тяжело украсть интеллектуальную собственность. Надо быть мсье Гренуэем, чтобы, понюхав духи, узнать их формулу. То же в кулинарии — нельзя, попробовав блюдо, понять, как его приготовили. А роман Зюскинда для пиратского издания украсть очень просто.

А индустрия моды? Украсть фасон очень просто, и коллекции кутюрье не защищены копирайтом. И ничего, эта сфера деятельности как-то существует.

Так ведь крадут. Шьют фирменные шильдики на поддельный товар. Настоящий, впрочем, лучше.

Вы только подтверждаете сказанное мною: оказывается, настоящее обходится безо всякого копирайта. Потому что элементом потребительской стоимости является уверенность в фирменном качестве товара, ну и, конечно, аура. Я говорю сейчас только о том, что есть области творческой деятельности, где копирайт не действует, и, несмотря на это, в этих областях дела обстоят неплохо.

Позвольте резюмировать. Копирайт некогда был очень нужен, но сегодня необходимость в нем не столь сильна, как прежде. Кажется, он потерял значительную часть своей ценности. Я говорю «кажется», потому что у экономистов нет способов точно, с цифрами в руках, разобраться в этом вопросе. Копирайт не нужно революционно свергать, его не нужно отменять, да это и немыслимо. Его судьба определится в конкуренции с другим институтом селекции и издания произведений. Таким институтом будет рекомендательный сервис.

Такие сервисы уже существуют. Например, модель распространения программного обеспечения shareware, когда софт сначала пробуют в деле, а потом за него платят — при желании.

Хорошо известная модель, в специальной литературе она называется Street Performance Protocol. Действительно, по этой модели работают уличные музыканты и программисты.

Существует еще целый мир бесплатного софта — open source. Отличные продукты инженерного творчества, за которые не берут денег.

Вопрос этот об изменении системы ценностей. О балансе ценностей — что я делаю для себя, а что на продажу. Если окажется, что большое количество людей предпочитают получать общественное вознаграждение в виде самоудовлетворения, самовыражения, самореализации, общественного восхищения и микропожертвований, которые служат проявлением общественного восхищения, — да, это хорошо, это даже делает возможным реализацию масштабных проектов вроде Linux, «Википедии». По мере того как будет повышаться уровень утилитарной жизни и будет расти роль неутилитарного, творческого, культурного, по мере того как будет увеличиваться количество денег и будет усложняться получение новых удовольствий за деньги, — по мере всего этого роль прижимистых, меркантильных стратегий и мотиваций будет снижаться. Деньги будут менять свою природу и функцию, все больше будут выступать инструментом дарения.

Мы заглядываем в слишком отдаленное будущее.

Почему же. Shareware — это ведь непринудительная система отношений. Формально тут никто никому ничего не должен.

Остается открытым вопрос о границах применения такого подхода. Одно дело простенькая игрушка под Windows, другое — софт для «Боинга».

Да, вопрос масштаба очень важен. В электронном мире возможно объединить большие коллективы для реализации сложных, больших проектов. При наличии тонких механизмов взаимодействия разработчиков, конечно. Пример — «Википедия» (сетевая энциклопедия, создаваемая в Сети неограниченным коллективом авторов-добровольцев. — Ред.). В мире вещественном, думаю, вряд ли. Хотя бы в силу того, что у материальных проектов есть такая штука, как себестоимость комплектующих, которые кто-то должен оплатить. Попадают ли в зону коллективного творчества крупные культурные проекты, например кино? По-моему, нет.

Вы не боитесь, что вас, как критика копирайта, станут ассоциировать с защитниками пиратства?

Нет. Я могу быть осужден разве что коллегами-исследователями за ошибки в своих рассуждениях. Хотя у меня самого есть свои претензии к интеллектуальному сообществу, я говорил уже выше о популизме в рассуждениях о копирайте. У меня нет этической позиции в отношении пиратов, еще не сформулировал для себя. Тут много «за» и «против». Что «против», вы и сами знаете. Я скажу, что «за». В условиях олигополизации рынка, когда монополист вздувает цену, пираты играют роль сдерживающего фактора. Монополисты ведь несколько зарвались — продают по двадцать долларов за диск, на котором всего одна стоящая песня, а остальное балласт. Пираты не имели бы того успеха, если бы их не поддерживали молчаливо потребители. Кроме того, пираты обеспечивают так называемый sampling, отбор образцов. Они ведь не копируют все подряд. И еще. Сами того не желая, пираты сделали выдающееся открытие. Так же, как порнография стимулировала развитие Интернета (надо отделять свое отношение к порнографии как таковой и к ее роли в развитии высоких технологий передачи данных), точно так же деятельность музыкальных пиратов привела к созданию пиринговых сетей (сети peer-to-peer, «равный с равным», позволяют обмениваться данными без их централизованного хранения на сервере. — Ред.). Это фантастическое открытие. По-моему, это открытие XXI века, хотя формально оно сделано в веке прошлом.

Хорошо, музыка — это действительно в чистом виде творчество. Но как быть с софтом? Это ведь не только продукт творчества, это еще и индустриальный продукт. Диск с песнями The Beatles и диск с Windows — не одно и то же. Бездельники, обогащающиеся незаконным копированием софта, присваивают себе человеко-годы чужого труда, и относиться к ним следует как к ворам. Разве нет?

Осторожно с вами соглашусь. Замечу только, что у производителей софта есть возможность перевести отношения в плоскость, где нет места пиратам. Например, сервисное послепродажное обслуживание. Главный вопрос: нужно ли вмешательство государства там, где возможно регулирование рыночными методами? В музыке мы видим такую саморегуляцию. Чем больше снижаются доходы музыкантов от продажи дисков, тем больший доход приносят живые концерты. Бизнес-модель меняется, но артисты продолжают зарабатывать.

Если есть какая-либо трудность, худшая реакция на нее — это введение сверху жесткого закона. Потому что неизвестно, каким концом он ударит по смежным областям. Копирайт сейчас как слон в посудной лавке, он очень чувствительно бьет по смежным областям. Если хочешь проследить соблюдение копирайта, ты должен вмешаться в чужую личную жизнь. Залезть в чужой компьютер, например. Дело даже не в копирайте как таковом, а в его побочных следствиях, возникающих из-за того, что соблюдение авторских прав достигается полицейскими методами. Поэтому вмешательства государства лучше избегать, если есть возможность. А у производителей софта она есть.